С уходом ветеранов Карибы кадровый состав Центрального клуба подвергли решительным переменам. На место киномеханика пришёл Витька Воронков, мой однобарочник. Родом он был из Киргизии. Обилие братьев меньших, бедность, папаша - алкаш и учёба в интернате роковым образом сказались на Витькином образовании. Непременными атрибутами всех его рассказов о «гражданке» были мотоцикл, анаша и менты. Более всего восхищала в нём патологическая жажда объективного знания. Витька часами слушал мои занудные байки о неисчерпаемости электрона как и атома или видах на открытие монополя Дирака. Больше других поразили Витьку две фундаментальные истины - факт существования асимптоты и принцип запрета Паули. Опровергнуть их ему так и не удалось, хотя каждое воскресенье предпринимаемые попытки становились всё изощрённее.

Сдружились мы с Витькой сразу. За год службы поругались лишь однажды, когда я, шутки ради, попросил Колю из строевой части внести Витьку в приказ о присвоении звания «ефрейтор». Носить лычки Витька не стал, а на меня сильно обиделся.

Алишеру Хока взял соловья - стажёра Тимура. Тимур, корсак из-под Астрахани, являл собой заторможенное существо, тщательно забитое и запуганное мотострелковой учебкой. Он до смерти боялся Хоки, а ещё пуще Алишера, сразу осознавшего себя матёрым дедом.

На должность водителя Хока привёл ещё одного соловья, уже успевшего вкусить дедовщины в роте материального обеспечения. Новое место боец воспринял как незаслуженный дар судьбы, и, чтобы не гневить Бога, всячески выказывал подобострастие Хоке и глубокое почтение старослужащим. Уговаривать его работать нужды не было, приходилось только остужать излишний пыл.

Меня Рязанцев сделал своим заместителем, сбросив всю заботу о личном составе. В мои обязанности теперь входило получение формы, постановка и снятие с довольствия, выписка сухого пайка, контроль за сменой белья и прочие скучные дела. С новым назначением я стал и начальником библиотеки. Это повлекло за собой бесконечные тяжбы с дежурными по батальонам, не желавшими поставлять народ для уборки. Зато появилась возможность, ссылаясь на дела, в любое время исчезать из поля зрения начклуба. Библиотекаршей работала милая лейтенантша, - женщина, приятная во всех отношениях.

Как на самого грамотного Хока свалил на меня бригадную подписку на газеты и журналы. Каждые полгода заполнять длиннющие ведомости, собирать с офицеров деньги было противно. Особенно раздражал меня парторг одного из мотострелковых хозяйств. Из полугодия в полугодие жена этого капитана выписывал на Кубу «Журнал мукомольной, элеваторной и комбикормовой промышленности».

Должность фотографа Центрального клуба предоставляла замечательные возможности для воспитания в себе специалиста широкого профиля. Во-первых, я был фотокорреспондентом. Главное требование - оперативность. Любивший и умевший «прогнуться» Рязанцев время от времени устраивал показательные выступления - отправлял снимать открытие партсобрания, а в перерыве раздавал генералам из президиума ещё тёплые комплекты снимков.

Часто приходилось снимать в поле всяческие бега - тактические учения, командно - штабные учения, стрельбы, сдачу экзаменов. Утром фотографируем - к обеду газета должна уже висеть у штабной палатки. Проявлял и печатал в кунге автоклуба, экономя воду и электричество. Подобные студии способствовали накоплению бесценного опыта военно-полевой фотографии. Думаю, вряд ли кому-нибудь коллег приходилось за отсутствием воды промывать снимки в кофе с молоком или, оказавшись без фиксажа, стабилизировать фотоизображения собственной мочой.

В «мирное» время основным моим занятием были всяческие фотохудожества - оформление средств наглядной агитации: стендов, доски почёта, ленинских комнат, учебных классов, музея боевой славы.

Оформляя ленинские комнаты (а их было штук сорок), приобрёл стойкую неприязнь к кандидатам и членам политбюро ЦК КПСС равно как и деятелям Генерального штаба. Я должен был чутко отслеживать все кадровые метаморфозы этих органов и оперативно заменять фотографии усопших или опальных начальников фотографиями новых. Фотографии партийных деятелей я находил в бережно хранимой «Правде» с материалами последнего исторического съезда. Там на первой полосе были маленькие портретики всего секретариата ЦК. С военными было сложнее, пока я не нашёл в библиотеке свежий «Военный энциклопедический словарь». Увеличивать газетный снимок 3х4 до размеров 18х24 дело неблагодарное. Во-первых лезет страшных размеров типографское зерно, во вторых, получается грязно-серый фон.

Хока же требовал контрастности. Для достижения её, я, «честно» напечатав первый снимок, аккуратно вырезал из него физиономию вождя и выкидывал. Всё, что оставалось, использовал как маску. Спроецировав при красном свете негатив с портретом лидера на фотобумагу, совмещал маску с контурами лица и, таким образом, защищал фон от паразитного света. Процедура эта требовала несвойственных мне терпения и аккуратности. Если снимки из первого десятка ещё отвечали анатомическим особенностям модели, то на каждом последующем сходство становилось всё неуловимее. По мере продвижения работы к концу маска ложилась всё менее точно, у деятелей появлялась очень модельная причёска либо исчезала вообще какая-либо вместе с половиной лба, иногда появлялись по две-три пары бледных ушей (чем ниже - тем темнее) и другие неожиданные черты. Первые десять фотографий расклеивал по ближайшим к штабу ленинским комнатам. Последнюю, самую весёлую, отдавал Алишеру.

Алишер с Тимуром вставляли кошмарика в проектор и, спроецировав его на холст, маслом писали, как умели, портрет вождя размером полтора на два с половиной метра. Портрет выставлялся на плацу, и каждый новый уродец доставлял воинам-интернационалистам пару-другую приятных минут. К концу моей службы там образовался веселый такой паноптикум - проверяющие из Москвы, знакомые с каноническими изображениями либо с персонажами лично, очень радовались увиденному и просили меня сфотографировать их на фоне особенно приглянувшегося изображения.

Часто приходилось снимать в школе. Дети офицеров учились в соседней восьмилетке, закончив курс которой переходили в посольскую школу. Бригада помогала школам, и съёмки всяких пионерских мероприятий, спорта, портретов отличников и выпускных альбомов входила в мои обязанности. Особенно я любил работать в посольской школе. Уезжал я вместе со школьниками на бригадной развозке. Снимал обычно утром и до конца занятий бродил по Гаване, ни в чем себе не отказывая. Редкое для советского солдата состояние - богатый иностранец.

Самой неприятной из моих обязанностей была криминальная фотография. Приходилось снимать следственные эксперименты, которыми часто заканчивались попытки добыть товар для «ченча». Приходилось снимать и трупы. За полтора года службы на Кубе в бригаде численностью две с половиной тысячи человек погибло семеро солдат. Трое стали жертвами несчастных случаев. Одного застрелил кубинский сержант - наш боец перелез через «колючку» кубинской части стал навязчиво предлагать стоявшей на посту барышне купить плавки. Женщина по телефону вызвала разводящего, и тот, не заходя на пост, выстрелил. Под Новый год в камере «губы» повесился на собственных штанах солдат, уличённый в ограблении офицерского магазина. Двоих довели деды.

Дедовщина же, как правило, была причиной побегов. Существовала детально отработанная методика отлова беглецов. Если командир в течение двух часов не мог установить место нахождения своего солдата, он обязан был известить об этом оперативного дежурного. Получив такую информацию, оперативный вскрывал пакет «Буран». Там находился боевой расчёт и запечатанный сургучом пакет «Тайфун». По боевому расчёту дежурный оповещал всех указанных в нём заранее проинструктированных участников охоты. Говорили лишь одно слово: «Буран». Спешно организуемые по этой команде патрули обшаривали всю территорию бригады.

Услышав в трубке вводную «Буран», я бежал в штаб, где меня уже ждал военный билет беглеца. За два часа, до вскрытия пакета «Тайфун», я должен был переснять фотографии, увеличить и напечатать 50 снимков 9*12. Если через два часа бойца не находили, оперативный дежурный вскрывал «Тайфун». В нём - новый боевой расчёт и пакет «Ураган». По команде «Тайфун» создавались новые патрули. Оснащённые сделанными мною снимками, они приступали к поискам за пределами центра. Ещё через два часа взламывалась печать пакета «Ураган». По содержавшейся в ней инструкции оповещалась кубинская полиция, совместные группы блокировали порт, аэропорт, дороги. При мне до «Урагана» дело не доходило, но Серёга рассказывал, что в самом начале его службы некого бежавшего с АКМом соловья сняли с итальянского судна.

Во время одной из охот я прибежал в штаб и, отдав комбригу 50 еще теплых снимков, узнал, что боец уже найден. Соловей, испугавшись очередной разборки с дедами, спрятался в танке и там уснул. На обратном пути меня догнал майор Рыжих из Особого отдела.

Особый отдел бригады был укомплектован по штату дивизии. Так, если в дивизии один опер приходился на полк, то в Центре - на батальон. Работая с двумя-тремя стукачами (а их было много больше), опер знал всё. Майор Рыжих отвечал за работу с «малыми» подразделениями. Его «вотчиной» были комендантский взвод, клуб, типография, офицерская столовая. Всего человек 100, но «блатных», - имеющих постоянный выход в Гавану. Майора я знал давно. Он часто заглядывал в лабораторию и заводил разговоры «за жизнь». Общаться с ним было приятно. Рыжих имел имидж мягкого, интеллигентного, всепонимающего старого майора. Неторопливо беседуя, он между делом, как бы от скуки, просматривал стопки готовых фотографий, тактично советовал «запечатывать» бортовые номера боевых машин.

На этот раз опер был особенно любезен. Перекинув логический мостик от пропавшего бойца к побегам вообще, он стал задавать вопросы. За каждым моим «да» следовал новый, уже более конкретный вопрос, ответ «нет» тут же изобличал во мне изменника Родины.

-Послушай, - интересовался Рыжих, - вот, допустим, ты в курилке услышал, что какой-то солдат говорит о том, как хорошо жить в Америке. Что ты будешь делать?

-Как что? Поговорю с ним, скажу, что там человек человеку - волк, попытаюсь объяснить…

-А если он не послушает?

-Ну, тогда подниму вопрос на комсомольском собрании, пусть ему товарищи…

Рыжих решил зайти с другого конца.

-Серёжа, а тебе никогда не хотелось стать разведчиком, собрать вокруг себя врагов, а потом… Я тебе разрешаю говорить всё.

-Да нет, товарищ майор, я на физика учусь.

-Но ты хочешь, чтобы над нашей землёй небо было чистым?

-Хочу.

-А что для этого нужно?

-Нужно, чтобы каждый на своём месте…Вот закончу институт, буду ковать ядерный щит страны…

Между тем, подошли к клубу. Я уж хотел было укрыться в лаборатории, но майор остановил.

-Серёжа, я тебе так скажу. Если у тебя будут проблемы, а они у тебя будут, жизнь есть жизнь, приходи к нам, мы тебе поможем. Ты же хочешь уехать пораньше, первой баркой? И одеться хочется, правда? Короче, думай. Только, если возникнет желание меня увидеть, в отдел не ходи, при встрече дай знак, я тебя сам найду.

Пожав протянутую широким жестом майорскую руку, я ушёл в клуб.

Вечером в гости ко мне зашёл Коля Рыбалка, барабанщик оркестра. Мой рассказ о беседе с гэбэшником его неожиданно и крепко насмешил.

-Про чистое небо спрашивал?

-Ну...

-А ты?

-Пообещал ковать ядерный щит.

-А я ему сказал, что я барабанщик, моё дело громко и в такт стучать.

-А он?

-Он обрадовался. Серёга, - вдруг оживился Коля, - он тебе разрешил говорить всё?

-Разрешил.

-Серёга, давай ты будешь стучать на меня, а я на тебя. Оба уедем первой баркой.

Играть в эту игру мы не стали, хотя соблазн был. С тех пор я избегал встреч с Рыжих, если же встреча была неизбежна, что было сил прижимал руки по швам и упорно смотрел в сторону. Боялся, как бы он какой-либо мой неловкий жест или взгляд не принял за условный знак.

Стукачей хватало и без нас с Колей. Двоих я знал. Одним из них был толстый рыжий танкист Петя, мой однобарочник. О том, что Петя стучит, предупредил меня знакомый водитель начальника Особого отдела. Я и сам подозревал нечто подобное, уж очень настырно Петя лез в друзья. Иногда на правах однобарочника Петя просился на ночь поработать в лаборатории. Утром замечал отпечатки пальцев на плёнке, перепутанные комплекты снимков, перерытые книги.

После очередного Петиного визита обнаружил пропажу часов. Часы были старенькие, их мне на память подарил перед уходом Серёга. Батарейка в часах сдохла, и я бросил их в коробку с кассетами. Пете о пропаже ничего не сказал, понимая, что концов теперь не найти. Недели через три танкист зашёл в лабораторию. Поговорили.

-Который час? - спрашивает Петя.

-Не знаю.

-А где твои часы?

-Какая-то б**дь спёрла.

Помолчали.

-А они вроде у тебя не ходили?

-Нет, - говорю, - не ходили.

Снова пауза, наконец Петя решился:

-А ты не знаешь, почему они у тебя не ходили?

Такой наглости я не вынес и навсегда изгнал Петю из лаборатории.

Вторым достоверно известным мне стукачом был художник Алишер, но об этом я узнал уже после его дембеля.